Андрей Дементьев (kraegranesie) wrote,
Андрей Дементьев
kraegranesie

Category:

Письмо Кузмина о церковном уставе и о церковном пении (1900 год)

«Публикуемый документ — частное письмо, датируемое примерно 1900 г. (в оригинале дата не помечена). Его автор ― Михаил Алексеевич Кузмин (1872-1936), русский поэт, прозаик, переводчик; адресат ― Георгий Васильевич Чичерин (1872-1936), ближайший друг Кузмина с гимназических лет, впоследствии государственный деятель (в 1918-1930 гг. нарком иностранных дел), а также историк музыки, автор до сих пор сохраняющей ценность книги о Моцарте.»

ПИСЬМО М.А. КУЗМИНА ― Г.В. ЧИЧЕРИНУ.
1900 год

«… по поводу церковного пения не поленись прочитать эти листки, где я постараюсь выразить и запечатлеть давно бродившие мысли; … я не полемизирую с тобой…, а просто хочу немного разобраться в более общих вопросах. Прежде всего, надо установить: могут ли и должны ли церковный обряд и всё, что относится к внешнему благочинию и стройности (как, например, пение, иконопись, архитектура), оставаться неизменным (по крайней мере в существенном), как символ неизменности и вечности церкви, или же должны и могут видоизменяться и сообразовываться с духом времени, местных и даже личных мнений и капризов. Мне кажется, что [обряд] должен быть непоколебим, как это было до середины XVII века: хотя частные вопросы ― исправление невежественных обычаев, сомнительные случаи ― решались (например, Стоглавом), но в существе [обряд] оставался тем же, и эти исправления не возбуждали никакого волнения... И разорвав неприкосновенность обряда, впустив в церковную внешность всю мерзость и неприличность временных светских увлечений, настроений и фасончиков, говорят о церковности! Устав богослужения, постов, епитимий у нас есть, но службу совершают неизвестно по каким уставам, половину сокращают (будто вагнеровскую оперу, чтобы не наскучить слушателям, будто служба для развлечения публики; «для сокращения времени» ― тоже не оправдание: кому нет времени или устал, уйди с половины, с трети службы, да и знай, что отстоял половину, а то поболтают полчаса, да и думают, что всю всенощную отстояли)… Переводят слащавую дребедень Берсье и научную болтовню Фаррара или, что еще хуже, сами под них подражают, а никто не обучает правилам Святых апостолов, Святых отец, канонам церковным, как вести себя в церкви, как класть начал, как каноны на ночь читать, как поминовенье усопших душу спасает. Какая же стройность в церкви может быть? какая твердость? Или нашим младенцам сладкая кашица отцов иезуитов больше по желудку, чем постное масло? а желудки были крепкие, выносливые. <...>
Мне кажется, духовенство слишком боится упрёка в непросвещённости и семинарстве, и при том свыше стараются их тянуть, чтобы они были на высоте пробудившегося за последнее время религиозного стремления интеллигентов, и они пошли на компромиссы и уступки, тогда как должны были бы хотя в одиночестве, всеми брошенные, хранить устав, а не заигрывать со светскими дамами, не играть в «психологию» и просвещённость, а делать и требовать то, что предписано. А всякого исполнения канонов, всякого упоминания о посте, например, боятся как семинарства и невежества. Странные пастыри, ведомые стадом! Тогда нужно быть последовательным: почему, раз в церкви можно электричество, не сделать ламп вместо лампад и не ввести стеариновые свечи? почему не уничтожить ряс и длинных волос? ведь за границей же ходят наши попы в смокингах, подстриженные, с завитыми усами, как отец Протопопов, совсем русский вахмистр? Почему, раз возможно неисполнение одних статей, нельзя презреть и другие? кто судьи? или они выше апостолов? Впрочем, послухи из Киевского подворья ходят по Петербургу в пиджаках, шляпах, с папиросой в зубах ― отчего же и нет? ведь это деталь, условность, было бы сердце чисто!
И когда церковность преемственная, непоколебимая и развивающаяся осторожно только в своей сфере нарушена, возможен полный произвол, анархия, случайность. Может быть спор о том, церковно или нецерковно данное произведение, [могут быть] личные впечатления, настроения, вкусы. Мерило утрачено. Между тем, церковно то, что не отступает от точного и строгого исполнения уставов или преемственного предания. Всякая живопись, отступающая от подлинников, всякое партесное пение, всякие импровизации и экстазы в богослужении ― нецерковны и мерзки. Везде случайность: произведения могут быть и религиозны и даже православны, если художник таков, но это ― чистая случайность, и церковность, получаемая от случайного личного настроения данного художника, моды или поветрия, ― не есть церковность, и имея ложный вид таковой, хуже стократ прямой нелепости. И тут возможны вкусы: мне лично больше нравится теперешний стиль церквей, иногда, может быть, вычурный, но стремящийся к древнерусскому, чем уже совершенно нелепый стиль XVIII и XIX веков, например, все петербургские церкви ― полуказармы, полукостёлы; мне лично больше нравятся Васнецов и Нестеров, чем Брюллов с подражателями, Нефф и Маковский, [больше нравятся] Кастальский и комп. Хотя все это одинаково нецерковно (я не говорю: «недуховно» или «неправославно») и чисто случайно, ничем не регулируемо, кроме течений и даже мод.
Церковное пение как непосредственная часть богослужения требует ещё большей осторожности, и вместе с тем здесь мы видим странное явление. Чисто внешний стиль, наносный с Запада, приставший к нам, как к корове седло, стал считаться «церковным» ― (какая насмешка: после демественного пения концерты Веделя ― церковны!), и то, что от него отступает, ― нецерковным. То, другое, действительно не церковно, но в совершенно в равной мере, как и екатерининский стиль. И как могла в XVIII веке начаться какая-либо церковность? Странно слышать! Я не говорю о музыкальных достоинствах: было бы смешно сравнивать Кастальского или Чайковского (в духовных вещах) с Бортнянским, ― не говорю о духовности, даже о чувстве православия, часто очень сильном в Бортнянском. Не о чувстве речь, а о стиле. А итальянско-классический, жеманный стиль XVIII века так же мало церковен, как церкви Александро-Невской лавры в виде костёлов с картинами Брюллова и Ван-Дика (кажется). Этот стиль прямо противен и нелеп. И эти заливающиеся тенора, и рявкающие басы, и умилительные трио (откуда они их взяли?!), и уменьшенные септаккорды, и фуги, и коды, как в ариях «Фигаро», и неразбериха слов ― это идеал церковности? Хороша церковность! Это ― смирение? Истинно, себе славу поют, а не Богу. Всякое красование голосами так же противно, как и чесание пяток нынешними слагателями на архаических и прочих подкладках. Кастальский и компания хотя тем хороши, что пошатнули непогрешимость так называемого «церковного» стиля. Господи, как у людей язык поворачивается сладчайшую Херувимскую, плясовые концерты, патетический «Чертог Твой» ― называть церковными, богослужебными! Какое извращение понятий и слов! Впрочем, 200 лет порчи вкуса и старательного отлучения от православия бесследно не пропали, и эта мерзость отчасти привилась, хотя всё-таки «шедевры», как концерт Дегтярева (кажется его) «На реках Вавилонских», где басы выпаливают «воспойте», а дисканты и альты воркуют терциями, ― возбуждают смех даже у простого народа…
Нужно было бы: 1) в архитектуре ограничиться повторением старинных храмов или комбинированием их частей; 2) в живописи издаваемые подлинники не хранить для любителей, а раздавать по иконописным мастерским, которые теперь [делают] Бог знает что; 3) в музыке вернуться к пению в унисон старинных напевов. Всё это, конечно, невозможно, зло едва ли поправимо и церковность едва ли не навсегда утрачена. Теперь в музыке я всего более люблю обиход в простейшем, не обращающем на себя внимание переложении: мелодию всё-таки слышишь, а аккорды не лезут вон, так как ординарны. Гармонизировать иначе, чем аккордами (по возможности без диссонансов и модуляций), едва ли возможно, потому что иначе образуются проходящие ноты, влекущие за собою диссонансы (притом случайные), или контрапункт, что еще менее терпимо, чем дубоватые, ординарные, но простые и не привлекающие внимания созвучия. Право, мне кажется, это лучше всего. <...>
… Потому же главным образом, я думаю, невозможен возврат к [истинному] церковному пению, что таковое сделалось отличительным для раскола. Церковь не может признать ошибки Никона и затворить дверь, столь легкомысленно отворенную, хотя бы в нее входило зловоние, ― она должна быть права. Так что церковность погибнет. Теперь вопрос о большей или меньшей напряженности того матерьяла, что приносится извне. И мерила твердо установленного, вроде устава или преемственного предания, нет: только чувство пригодности для богослужения и православия, что далеко не то же, что общее чувство православия. Таким образом, прекраснейшие и наиправославнейшие архиереи могут любить и находить приличным «Отче наш» ― «птичка», «с принципалом», «с выходкой» и т.п. И тут возможен вкус и спор, чего не может быть при следовании уставу и обычаю. И раз допущено одно, допустимо всё, оторвавшись от почвы. Это отлично понимает духовная цензура, пропуская всё; так как видя, что дозволяется к богослужебному исполнению, недоумевает, чего же тогда нельзя делать. Так что всё, что я скажу, будет мое личное мнение, до меня одного касающееся, о всех тех нецерковных вещах, которые начинаются с введения партеса.»


Опубликовано полностью: Рахманова М.П. О церковном уставе и церковном пении // Старообрядчество: история, традиции, современность. Вып. 7. С. 33-45.
 
Tags: богослужебное пение, знаменный роспев
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 4 comments